Воспоминания Анны Васильевны

 

              Казахстан, 1920 – 1945 годы.

 

      Воспоминания записаны в 2000 году. К моей подруге в гости приехала мама. Несколько дней она рассказывала, а я записывала, дома расшифровывала записи. Старалась сохранить слог. Считаю, что наши дети должны знать историю страны. И если выпадает шанс пообщаться с очевидцем событий, то нужно постараться записать его воспаминания. 

 

 

 

 

Фотография 2000 года. Анна Васильевна в кофте, которую сама связала. 

 

 

      Мой прапрадед по матери, дед Федор, работал кучером у барина на Украине.  Был он здоровый, крупный детина, высокого роста. Барин его держал у себя из-за силушки большой. А барин сам был росточком низкий, плотненький такой. 

      Водился у барина в хозяйстве козел, которого приучили бить рогами человека, это такая барская забава была. Приезжали гости да потешались, смотря, как козел бодает провинившегося крепостного. Не знаю до смерти забивал козел человека или нет, сказать не могу. Жил тот козел в конюшне вместе с выездной тройкой. И вдруг козел пропал. Опрашивали всех - никто не знает. Федор был у барина на подозрении. Стали кучера сечь да так сильно, что у того чуть дух не занялся. Федор стонет:

    - Скажу, барин, где козел, только не бейте более.

      Прекратили его бить, облили водой

    - Признавайся, где козел?

      Федор говорит:

    - Смилуйся, барин, не знаю куда, козел подевался.

    - Почему же сказал, что знаешь?

    - Мочи не было больше терпеть, боялся помереть.

      Отпустили Федора. Прошло какое-то время. Поехал раз барин в соседнее село по делу. Повез его кучер Федор. Барин всегда ездил с Федором, знал, что никакие разбойники на них не нападут, убоятся от одного вида кучера. Остановились они у высокого обрыва, и вдруг Федор вытащил барина из коляски и поволок его к обрыву. Держит на вытянутых руках барина над пропастью и говорит:

    - Признавайся, барин, куда козла дел, а не то в пропасть  брошу.    

      Попугал он барина и все держит его над пропастью. Стал барин молить, чтобы Федор отпустил его. Кучер и спрашивает:

    - Напишешь вольную мне и моей семье? - Отпущу.

      Барин согласился.

    - Побожись, - приказал Федор.

    - Во имя Христа, напишу, только отпусти, Федор.

      Поставил его кучер на твердую землю. Барин ему и говорит:

    - Смотри, никому не сказывай, что произошло.

      

      Барин не хотел позора, боялся, чтобы соседи не узнали, поэтому решил отпустить кучера. Через несколько дней зовет барин Федора к себе в дом. Федор испугался, что засекут его до смерти, попрощался с женой Татьяной, с детками. Пришел к барину, а тот его спрашивает:

    - Никому ничего не рассказывал?

    - Нет.

    - Вот тебе вольная, уезжай завтра на все четыре стороны.

    - Да как же я уеду? У меня и лошади-то нет, как детей повезу?

      Дал ему барин лошадь с телегой, а тогда это было целое состояние. Дед Федор первым единолично был изъят из крепостного права. Но не беспокойтесь, барин знал, что уже по всей России отменяют крепостное право. Поэтому он не много прогадал, отпуская Федора. И уехал дед в Казахстан. Вот от этого деда Федора и начался наш род. Мне никто ничего не рассказывал, я пряталась за тополь и слушала, когда взрослые говорили.

    

      Многих украинцев выселяли в Казахстан. Делали они глинобитные домики, смешивали глину с травой. Сначала глину отмачивали в  яме, ногами её топтали, добавляли полову -  это мелко  порезанная солома. Делали “лепушки” такие, как кирпичики. Дом начинали класть с углов. Сразу кладут несколько рядов, перерыв маленький сделают, чтобы стены подсохли, затем опять ставят несколько рядов.  Дома назывались сакли. Крышу покрывали соломой. Делали сток для дождя, а его никогда и не было. Украинцы и русские белили свои домики белой глиной. Как увидишь светлый дом, значит там живут приезжие. У местных дома небеленые, желто-коричневые.

      Сухо в Казахстане, жарко, зелени нет, степь одна, дожди бывают очень редко, только иногда в мае месяце. Бывало, придут тучи черные, начинается гроза страшная. Молнии сверкают, гром грохочет, а дождь до земли и не доходит, весь в воздухе испарится. И все, до свидания, нет дождика. В мае горы покрыты маками цветущими, никто их не сажает. Красота необыкновенная. А потом начинается жара, и маки отцветают. 

    

      Еще один мой дед во время турецкой войны в прошлом веке привез домой пленницу девочку-турчанку, отец у неё был из греков. Турки, когда захватывали селенье, вырезали всех людей, даже малых детей, а скот забирали с собой. Ехали обозами и гнали за собой баранов, коров, лошадей. Генерал Скобелев командовал нашей армией в войне с турками, и наши тоже поубивали много турок. Напала как-то русская армия на турецкий обоз, турки все бежали, скот бросили. И увидел дед девочку, она под бричку забилась и сидит там, испуганная. Святой еще ребенок был. Отвез её дед к себе домой, к своей матери, а сам опять на войну вернулся. Стала Доминика, так звали пленницу, в доме жить, совсем еще ребенком была. Пошлют её за водой, а она забудет всё и начнет с подружками возле колодца играть. 

      Вернулся дед с войны через несколько лет, а девочке уже восемнадцать лет. Красивая, высокая, косы длинные. Женился на ней дед. Мама моя из этого рода, звали её, как и ту гречанку, Доминика, короткое имя было Домна. Мама моя была стройная, высокая, волосы черные, длинные, глаза немного раскосые, большие. Фигура у неё как у девочки, ни жиринки, вся подтянутая, энергичная, быстрая. Отец невысокий, глаза голубые, волосы светлые, но не блондин, а шатен. Дочь моя Оля очень на него похожа. Добрейшей души человек был, царствие ему небесное. Мама была на полголовы выше папы. Раньше на это не смотрели, потому-что родители сами сватали детей. Кого они выберут в мужья или в жены своей дочери или сыну, за тех и замуж выходили. Слово родительское было закон.

   

      Мама была из Обручевки, а папа Василий из Мамаевки. Папа работал на мельнице, уговорил своего отца поехать сватать Домну. Приехали, отец Домны отказался отдавать свою дочь за Василия. Возвращались на бричке, сердитый отец хлестал кнутом: один раз по лошади, другой раз по сыну. Говорил: ты меня опозорил. 

      Потом к маме пришел свататься учитель, мама была в него влюблена. Но отцу учитель не понравился: худой, в очках, да еще сват что-то сказал неправильное. В общем, прогнал его отец Домны. Передал первым сватам: зовите Василия, я согласен.   

      Привез папа свою жену в дом к родителям, у него было пять братьев и две сестры, фамилия их Карпенко. Несколько месяцев жили все вместе. Потом отец Василия отделил женатого сына, дал ему землю, а также телку и поросенка. Папа построил поначалу там землянку. Сидят они раз с мамой возле землянки, папа пригорюнился. Идет мимо киргиз, спрашивает: о чем задумался?

    - Трудно мне, не знаю как жить дальше. К родне в дом возращаться не хочу.

  

      Киргиз говорит: 

    - Отдай мне свою телку, я её откормлю, потом ты продашь телку и купишь тельную корову.

      Так папа и сделал. От тельной коровы родился теленок, и папа начал разводить скот.

      Папа очень маму любил, она главной была в семье. Понимаете, папа был сердобольный, а у мамы характер жестче, но для нас детей она была добрая. Папа зарабатывал, но в доме он не командовал. Хозяйкой всего была мама. Он ей все время: Доминика, Доминика, во всем с ней советовался. Первым у них появился сыночек Яша. Родился он семимесячным. Мама молодая еще была, неопытная. Поехала она к своим родителям, да, видно, приморозила мальчика, он и умер. Затем родились у них дочки: Дуня (1909), Васена (1912), Поля (1914), Наташа (1916). Я родилась в двадцать первом году. Все мы погодки, народились одна за другой. Потом мама заболела по-женски, доктор Ясинский, сказал, что нужно поехать лечиться в горы. Папа повез её на озеро Иссык–Куль, мама провела там несколько месяцев. Последней в 1927 году родилась Оля, она младше меня на шесть лет.    

Фотография 1927 года. Справа Василий со стаканом, рядом с ним жена Домна с дочерью Олей на руках. Верхний ряд справа Дуня, слева Поля, посредине со сжатыми плечами Нюра (Анна). Остальные люди соседи.

 

      Папа был хорошим хозяином. У нас росли яблони, груши, сливы, вишня, урюк, ягоды всякие: малина, земляника, крыжовник, смородина. Мама любила цветы, выращивала красные гвоздики. За рекой было наше поле, там росли кукуруза, овес, арбузы и дыни. 

      Во дворе построили большой ток, молотили зерно. В амбаре жила ежиха с ежатами, никто её не тревожил. Воду для питья брали из колодцев, а для полива из арыков. Арыки начинались от реки, от большого арыка отходили маленькие. Вдоль арыков сажали тополя, это считалось межой, заборов в селе не было.   

      У отца не было постоянных работников, всё по дому, на огороде и в поле делали мы, его дочери. Добрый он был хозяин, просто лезли к нему работники. Сидят у нашего дома киргизы, работы ждут. Мама их кормила, если они работали. Чем кормила? Соленое мясо, мама его отмачивала, фрукты разные, овощи. Растелет им камышовые подстилки во дворе, они и сидят на подстилках. 

    

      В тридцатые годы начался на Украине и в России голод, мне в ту пору было восемь или девять лет, но я всё хорошо помню. Много было людей, они шли по селу и просили: 

    - Покормите, ради Бога. 

      И мама их кормила, и соседи кормили. Они принесли к нам неприятности: вши, болезни. Показал нам как-то один инженер вещи этих людей в бинокль, так страшно стало. Вшей много, они, как бараны, ползут, карболкой избавились от этой гадости.

      Однажды мама посадила голодающих есть, а у одной женщины был ребенок – мальчонка лет двух-трех, сидел и сосал материнскую грудь. Наша мама спрашивает:

    - Из какой вы губурнии?

      Ребенок оторвался от груди, сказал:

    - Мамбовской (тамбовской), - и опять принялся сосать молоко.

    

      Самарцы просили работу у папы. Повез их папа в горы, там у него была посеяна пшеница. Так они убоялись, такая богатая была пшеница: колос высокий, в ладонь да плотный. Но работали самарцы хорошо, от работы не бегали. Некоторые вернулись в Россию, а другие остались - это те, у которых все от голода померли на родине.

      Стали нас раскулачивать, папа отдал коров и лошадей. Говорили ему: кулак, эксплуататор. А он никакой и не эксплуататор, всю жизнь работал. Вы тут пишите, папа не какой-то деспот был, он сам работал и нас дочерей к работе приучил.

      Был у него косяк лошадей - это двенадцать штук. Коровы дойные, овцы. А пасли коров за рекой Сыр-Дарья, там хорошая трава. Утром пастух шел по селу, гнал стадо, животные переходили по броду, или плыли через реку и целый день паслись. Пастух и почтальон были на селе первые люди. Идет пастух, все ему низко кланяются. Одежду женщины ему хорошую давали, еду. Семечки самые крупные отбирали и пастуху давали.   

    

      Один пастух на всё село был, за всеми коровами следил. Только в рожок играл, а коровы паслись сами. Мама случайно купила хорошую, немецкой  породы корову, и от неё потом пошло все наше стадо.

      А лошадей пасли киргизы, они хорошо умели за животными следить. Киргизы ничего не сеяли, не сажали, только разводили овец да баранов. Лошади тоже паслись за Сыр-Дарьей. У каждой лошади на ушах папа метку поставил: букву В, папу звали Василий Михайлович. Приезжает киргиз и говорит:

    - Василий Михайлович, у ваших  кобылиц пять жеребят родилось.

      Папа ему отвечает:

    - Бери себе одного жеребенка.

    

      Так он с киргизами-пастухами расчитывался. Стадо со всего села было общее, пастух пас всех лошадей. Но он очень строго следил за кобылицами, которые должны были родить, потому что это его доход был. Киргизы были неграмотные, так они палочкой на дереве метки делали, сколько жеребят народится. Киргизы лошадей на мясо брали. Папа за десять лет сдал в колхоз сто лошадей. 

      Три быка у нас было, свиньи. Когда свиньи вырастали, папа их к зиме резал и хранил туши на чердаке. Свиньи - умные животные, они знали свой дом. Паслись сами и потом возвращались, поросенок нырь в свои ворота, его и загонять не нужно.

      Утки у нас были, курей так много, даже не сосчитать, стадо гусей. Мама гусей резала и морозила. Гусей обычно режут зимой для продажи. Навалит папа целую бричку замороженными гусями и едет в Ташкент. Там можно дороже продать, чем на станции. Едут по восемь-десять подвод с нашего села со свининой и гусями. По одному ездить было опасно. Боже сохрани, цыгане нападали. Если орава на одного наедет, ничего на возу не останется. 

    

      А самые глупые животные - это бараны. Недалеко от нашего села Мамаевка протекала река Богдан - могучая, широкая река. Зимой она покрывалась льдом. И вот у одного старика сто голов баранов пошли под лед. Один за другим в прорубь идут и идут, все потонули. Потом люди помогли этому старику, с каждого дома по одному барану собрали.

      Верблюды - самые  злые и коварные животные. Я расскажу истории про вербюдов. Бегал мальчишка маленький по двору, верблюд схватил его за ногу и давай жевать. Насилу ребенка отняли. Весной верблюды “буруют”, то есть гуляют. Шел как-то путник по пустыне, верблюд  побежал за ним и стал кусать. Человек залез в лисью нору, спрятался от верблюда. А тот улегся на нору и стал давить своим животом на путника. Вытащил мужчина нож, стал резать живот верблюду, а тот все равно не уходит с норы, продолжает вдавливать в нору. Увидели люди, подбежали, согнали животное, вытащили мужчину. Только он все равно умер, наглотался всякой гадости. Очень верблюд опасное животное. 

    

      Река у нас была широкая, прозрачная, рыбы много. Ночью сомы  на мелкие камни выплывали, грелись при лунном свете. Вода в реке холодная, прямо ледяная, но дети все равно купались.

      Один наш родственник купил дом и не смог в нем жить – в доме что-то гудело. Сорвали полы и обнаружили подполье, стали рыть землю, наткнулись на захоронение – истлевший древний гроб. Когда открыли крышку, увидели богато и красиво одетую графиню. Она у них на глазах от соприкосновения с воздухом рассыпалась в прах. Родственник взял одну жемчужину из украшений для себя. Зарыл могилу и постелил заново полы. И всё, душа графини успокоилась, в доме перестало гудеть.    

    

      Наш дом построили пленные австрийцы, они были пленными еще с первой мировой войны. Называли пленных "волчки" потому что они не могли долго жить на одном месте. Великолепный большой глиняный дом с колоннами. Вначале нам построили небольшой флигель, и мы там жили  два-три года, пока строился большой дом. Глину замачивали, смешивали с соломой, и лошадь целый день ходила привязанная по кругу, топтала глину. Из досок делали квадратные ящики, туда набивали, глину, смешанную с соломой, и оставляли сушиться на солнце. Из таких глиняных кирпичей затем делали дома. 

      Был у нас погреб, хранили там лук, картошку, банки с вареньями и соленьями. 

      Дом начинался с широкой веранды,  направо шла горница большая, около двадцати метров. В доме было восемь комнат, отец с мамой старались дом обставить хорошей мебелью. Папа любил все городское. Привез диваны, стулья коричневого цвета. Как-то папа купил в Ташкенте двадцатилинейную лампу, фитиль у неё был большой. Лампу подвесили к потолку, чтобы дети не трогали. Лампа керосиновая, ведь раньше электричества не было в селах. Папа залезал на стул и наливал сверху в лампу керосина около трех литров. От этой лампы становилось светло и празднично, и мы танцевали. Играли мы в тряпичные куклы, сами шили. 

    

      Папа всегда старался купить что-нибудь интересное и новое для дома и хозяйства. Привозил из Ташкента подарки, мы радовались и разбирали кому что. Покупал материю, мама научила нас шить, одежду мы сами шили. В нашем доме появился сепаратор, один из первых на селе. С помощью сеператора масло отделяется от молока. К нам на сепаратор люди приходили и приносили молоко. И ты что думаешь, мама брала с них деньг? Ни за что на свете, Боже сохрани. Мама их разделила, и соседи каждый ходили в свой день. 

      Мама сделает творог, масло и повезет продавать на станцию. Творог она складывала в бочонок, а в средину творога накладывала масло. И этот бочонок она везет, распродаст все и взамен покупает ложки, чашки или что нужно по дому. Мама у нас хозяйственная была, дай ей Бог памяти. Она для семьи купила тарелки, чтобы мы не ели из общей миски. Вы же знаете, как дети едят - пока до рта ложкой донесет из большой миски, так все на столе и останется. 

      

      Как-то раз на станции подошла к ней старушка, такая вся аккуратная, чистенькая, воспитанная. Старого образца была старуха. Она купила у мамы творог, а потом говорит:

    - Хотите чаю выпить? Я вот там живу. Мне никаких доплат на нужно, я без всякого интереса. Как закончите торговать, приходите ко мне домой, пожалуйста.  

      Так мы познакомились со Старовыми. Они у нас творог, молоко покупали, летом жили в нашем флигеле, отдыхали. Сам Старов работал на станции. 

      Потом во флигеле поселился председатель с семьей. Хороший был, человечный. До этого председатель был просто зверь, расстреливал людей ни за что. У этого голова работала по другому, расстрелов не было. Я помню хорошо, что он у нас прожил одну зиму. 

      Морозы сильные в Казахстане зимой, до полуора метров снега наваливало, раскапываться нужно было. Папа повел его на чердаке и говорит:

    - Вот ваша половина, берите что хотите. 

    

      На чердаке у нас висели забитые свиньи, гуси замороженные. Председатель говорил, что будет папе деньги платить за мясо и другую еду, но денег у него не было. Председатель говорил папе:

    - Не бойтесь, Василий Михайлович, вы середняк, не кулак, и потом вы всю скотину в колхоз отдали. 

      В 1932-33 году начали в селе многих раскулачивать. Дойных коров у нас уже забрали. Однажды приходит председатель к папе и говорит:

    - Василий Михайлович, завтра за вами придут, уходите. Я держался за вас до последнего. Больше ничего не могу сделать.

      Папа говорит:

    - За что же - я все в колхоз отдал?

    - Я вам всё сказал, завтра я съеду от вашего дома.

    

      Папа в этот же день уехал. Пришли за ним на другой день, а его дома нет. Мама сказала, что папа поехал творог на станцию продавать. Ну, а что с женщины спрашивать? Они и ушли. Чуть стемнело, папа появился в доме, с мамой о чем-то поговорил, а затем спрятался в погребе и целую ночь да день там просидел. Старшие дочери пошли работать в колхоз. Мама стала печь хлеб, она уже работала в колхозе и пекла для работающих хлеб. К ней каждый день приходили и брали хлеб, вкусный у неё получался хлеб. Пришел наш родственник, кум, за хлебом, а мама ему говорит:

    - Весь хлеб сгорел, ничего нет сегодня, печь была плохая.

      Посмотрел на неё кум и отвечает:

    - Так и скажу кума, что ты спалила хлеб.

      Он, наверное, что-то понял. Как стали в поле разбирать хлеб, так и спрашивают женщины:

    - Где тетки Домны хлеб?

    

      А мама весь хлеб спрятала в дорогу. Днем, когда пастух гнал с поля колхозных коров, одна наша корова забежала к нам в дом, пастух сделал вид, что не заметил. Деньги от этой коровы нам потом очень пригодились. 

      Была глухая ночь, когда мы вышли из дома. Мама завязала морду корове тряпкой, чтобы она не мычала, и повела за собой. Папа все возмущался:

    - Зачем нам корова? Что мы с ней будем делать?

      Даже соседи никто не знал, что мы уезжаем. Собака выла за нами, мы ее взяли кудрявым кутенком каштанового цвета и назвали Барыней. Вышли мы за село, а мама вспомнила что узелок на окне забыла. В том узелке деньги были, всякие золотые украшения, собранные папой и еще нашим дедом. Вернулась мама за узелком. За селом нас киргиз с бричкой ожидал.

     

      С киргизами у папы  были хорошие отношения. Киргизы нам почти ничего не давали, а папа им всегда предлагал фрукты-овощи. Раньше были киргизские нашествия, они опустошали села. Папе от киргизов нужна была только преданность и поддержка. До войны не было казахов, все только киргизы, а потом разделили и стало две нации. Так они пели:

    - Раньше был я киргиз, пил арьян (верблюжье молоко) и пил кумыс (кобылье молоко). А теперь я стал казах, ой пермой (припев) болит курсак (живот). 

      Довез нас киргиз на бричке, корова шла сзади. Нужно было после брички еще пройти пешком до самой станции «Рысь». Папа схватил младшую сестру Олю за ноги, головой вниз и побежал. По лицу сестры хлестала трава, она кричала: папа, остановись! На мы опаздывали на поезд, очень торопились. 

     Дуня и Васена уже были замужем, они с нами не поехали. Дуня жила в другом селе, она приехала потом нас навестить, а дом пустой стоял. Васена жила на станции, её свекор там работал начальником. Это он купил для нас билеты и помог погрузиться. Он нам сказал, что через час будет поезд на Ташкент. Васена смотрела, как мы в поезд садились, стояла и плакала, но к нам не подошла, это было опасно для нас. 

    

      На станции мама продала корову старику Старову. И вот ведь какие честные люди бывают: поезд уже поехал, а Старов все бежал за нами и деньги в вагон бросал. 

      Когда поезд начал отходить, мы увидели женщину на лошади в красной косынке. Она начала кричать начальнику станции: 

    - Задержи поезд, там едут враги народа! 

      Свекор Васены отвечает:

    - Не имею права, приказ Сталина: поезда должны ехать минута в минуту, без опозданий. Иначе меня в тюрьму посадят. 

      Так мы и уехали. Вместо нас кого-то других арестовали, им ведь план по количеству людей нужно было выполнять.

  

      В Ташкенте мы поселились сначала у знакомых. Потом папа продал золото и купил дом. Сразу покупать было нельзя, все бы заметили, да спросили, откуда у нас деньги. Дом папа купил за рекой, в Сары-агач. Как переедешь речку, тут и наш дом. Красота необыкновенная: горы зеленые, река, лес. В этом доме мы жили недолго, он был маленький, папа его продал и купил большой в полтора этажа. Там мы и приземлились. 

      Приезжал к папе киргиз и говорил:

    - Васька (они не признавали отчеств), я никогда не скажу плохого против тебя. Ни за что не скажу, где ты поселился, пусть мне голову отрежут.

      Киргизы не разговоривают с женщинами о важных делах, всеми делами управляли мужчины, они в семье главные. А женщины занимаются домом и хозяйством. Раньше не было шампуней всяких, так киргизки мыли волосы кислым молоком. Поставят кринку с кислым молоком на солнце на несколько дней, а потом этим сквашенным молоком моют свои длинные косы. Женщины-киргизки волосы не обрезали, у некоторых вырастали косы чуть ли не до пят. После кислого молока у волос был запах специфический, киргизки долго споласкивали волосы чистой водой. Но запах все равно оставался.

    

      Папа купил себе самую дешевую лошадь, бричку и стал работать на хлебозаводе, развозил хлеб. Было на хлебозаводах вредительство. Хлеб, насыпанный на три метра от пола, весь внутри сгнивал. И это в то время, когда люди от голода на улицах мертвые лежали, колоски на полях подбирали. Но с этим вредительством быстро разобрались. 

      Вот еще что я забыла вам рассказать. Это случилось, когда Дуня еще замуж не вышла и жили мы в Мамаевке, в нашем селе. Поехал однажды папа к одному богатому киргизу по делу, а у того живет русский мальчик, купленный за мешок соли. Тогда голод сильный был, и киргиз купил мальчика в Ташкенте у голодающих людей. Попал он в Ташкент вот как. Мальчик с Украины, пас колхозное стадо и утопил одну кобылицу. Испугался он очень, за это могли в тюрьму посадить или даже расстрелять. Мать мальчика, как узнала, что случилось, собрала узелок сыну, дала немного денег и посадила в поезд, уходящий на восток. Попросила людей присмотреть за сыном. Пока он до Ташкента доехал, весь изголодался, еле живой был. Здесь его киргиз и купил за мешок соли. 

    

      Папа вернулся домой и говорит маме:

    - Знаешь, Домна, давай возьмем мальчика к себе, плохо ему у киргиза, ничего он не понимает, как те разговоривают. 

      Мама и согласилась. Поехал папа опять к киргизу и предлагает:

    - Отдай мне мальчика, я тебе за него три мешка соли дам.

    - Я людей не продаю.

    - Ну хорошо, приезжай ко мне осенью, бери пять мешков сухофруктов, каких захочешь. 

      Согласился киргиз, отдал  мальчика, а потом спрашивает:

    - А кто же мне баранов будет пасти? 

    - Ну, я не знаю, я уже расплатился.

    

      Мальчик прожил в нашей семье несколько лет, уже Дуня замуж вышла и уехала в другое село. Это был единственный работник у папы, да и то купленный из жалости. Но папа к нему не относился как к работнику. Папа ему предлагал:

    - Хочешь, ты будешь мой сын?

    - Не могу, у меня на Украине родители живые.

      Потом он от нас уехал, служил на Кавказе, женился. Связи с нами не терял, письма писал, приезжал к нам с женой.

      Началась война, мы жили в Ташкенте. Папе было пятьдесят пять лет, на фронт его не взяли, он был ивалид. Папа работал извозчиком, подвозил на своей бричке оружие к станции. Куда ему прикажут, туда и ехал. Дуня и Васена были замужем, потом и мы остальные замуж повыходили. Самая образованная у нас была Оля, она закончила медицинский институт, стала врачом.

 

Фотография 1944 года. Анна вместе с мужем и дочерью Нелей.

 

 

Фотография 1948 года. Доминика с дочерьми. Верхний ряд Наташа, Оля, Анна, Поля. Нижний ряд Дуня, Доминика, Васена.

            

       Когда папа умер, мама жила по очереди у дочерей: Васены,  Наташи или Дуни. Цыганка гадала нашей маме, сказала: ты умрешь от кости, а муж от стены. Мама Доминика родилась в 1886 году, умерла в 1950 году от рака позвоночника. Папа Василий родился в 1881 году, умер в 1945 от дифтерита, он три дня у стены лежал и болел.   

      Трое сестер: я, Дуня и Васена - приехали из Ростова, мы там уже жили, как стали взрослыми и замуж повыходили. Взяли мы бричку от станции Рысь и поехали в Обручевку, там, где мама похоронена. В том селе уже никаких родственников не осталось, ни одного знакомого лица. Мамина могила ухожена, цветочки растут, крест покрашен свежей краской. Узнали мы, что мамина подруга смотрит за могилой. Дунин муж  сделал новый красивый крест, он кузнец, его имя-фамилия Михаил Легкодыков.

      После Обручевки мы поехали к Наташе, она жила в Ташкенте, а Поля и Оля поселились во Фрунзе. Ехали мы через наше бывшее село Мамаевка. Увидели наш дом, он такой прекрасный, но уже без крыльца и колонны разрушены. Узнали мы тополь, который посадил наш папа. Раньше усадьба от усадьбы отделялась тополями. Такие высокие тополя стояли, прямые, как свечи, стройные. Все деревья они посрубили, один только тополь и остался. Мы подошли к дереву, взялись за руки  и обняли его: трое взрослых женщин - Дуня, Васена и я. И все-таки не смогли обхватить дерево, еще пол метра осталось, на целую руку. Вот какое могучее дерево было! Дуня, как увидела наш дом и наше дерево, начала плакать, ей плохо стало, чуть она сознание не потеряла.

    

      После того, как мы уехали из Мамаевки, в доме сделали детский сад. Но это сделали для показухи, чтобы показать: вот, мол, как они о детях заботятся. Потом в доме какие-то люди жили. 

      Раньше село было такое богатое, столько народу жило. Узбеки виноград сажали, все зелено было. А теперь стал запущенный аул, а не село. Людей разогнали - кого выгнали, кого убили. Была широкая чистая река, а остался ручеек. Запустили всё, людей ни за что уничтожили. Всё это, знаете, тяжело очень. Но вы пишите, пишите, чтобы дети ваши все знали какие безобразия творились.

      Людей убивали, обижали почем зря. Когда раскулачивали, один старик говорит:

    - Ни за что вы с моих невесток юбки не снимете. 

    

      Женщины надевали по дюжине юбок на себя, чтобы хоть одежду у них не отняли. Так они молодых женщин по снегу валяли, стаскивали с них кашемировые юбки. Женщина поднялась и сама начала юбки снимать, да им отдавать. Все это комсомолки с красными косынками себе забирали. А кто они такие? Они просто лодыри. Оденет красный платочек, на собрание ходит, а потом говорит про людей, и их раскулачивают, в ссылки отправляют, все нажитое добро отнимают. За что? За то, что люди всю жизнь работали, трудились?

      А мы никогда не сидели без дела. Я себя чувствовала неудобно, если без работы сидела. 

      Как раскулачивать начали, мама спрятала в винограднике подушки. А подушки были перышко к перышку, сама собирала. Зашли комсомольцы в виноградник да увидели эти подушки. Один потом донес в правление: у Карпенко в саду мы видели подушки. А двое других ничего не сказали, их потом расстреляли из-за того, что они не донесли. Сильно мама потом горевала, хоть люди ей потом и говорили, что расстреляли парней не из-за подушек, очень мама тяжело это переживала, долго плакала. 

      

      Мы всегда много работали, во всякое время года. Зимой у нас тоже было много работы. Чтобы посеять хорошую пшеницу, мы зернышко к зернышку перебирали. Высыпет мама на стол пшеницу - перед каждым свою кучку, мы, дети, сидим  и перебираем. И отделяем три-четыре мешка пшеницы, крупные зерна от мелких. 

      Мама вязать да шить умела и нас научила. Мы зимой вязали на спицах чулки, рукавицы, салфетки крючком. Как Дуню выдали замуж, купили ей вязальную машину. Васена училась шить, она замуж вышла и уехала жить на станцию, ей купили швейную машинку. 

      В Мамаевке говорили по-русски, а в Обручевке по-украински. Свадьбы обычно справляли осенью. Во время сватовства едут “бояре” - до двадцати парней, на самых хороших лошадях, к невесте, нарядные все, подарки везут. Конечно, жених с невестой еще раньше сговорились, невеста дала согласие. А это как бы офицальное сватовство. Бояр уже ждут, встречают, угощают, самогонку наливают. Невеста приданое заранее готовила. У Дуни был вот такой большой кованый сундук с приданым. 

    

      И иконы в доме у нас были, а как же. Мама и все мы верующие. Мама, царствие ей небесное, с собой забрала три иконы, когда мы насовсем из Мамаевки уезжали. Во время поста нам запрещали кушать яйца, творог и другую пищу. Нам детям хотелось этой еды. Так что мы делали: занавешивали иконы простынями, чтобы святые не видели как мы нарушаем пост.

      Рождество всегда праздновали, в нашем селе отмечали  Михайлов день. Много гостей к нам приезжало. 

      Пироги мама пекла большие, на всю печь. Раньше в селе не умели варенье варить, мы фрукты сушили или с сахаром перетирали. Городские приезжали и научили нас варенье заготовлять. Маме одна интеллигентная графиня показала, как правильно варить варенье. Еда у нас была украинская, потому что мама из Обручевки, а там все украинцы. Борщ мама варила, гусей жарила. 

    

      А летом мы кизяки собирали, коровьи лепешки да сушили их. У мамы был станочек такой, в нем кизяки размешивались с соломой. Потом их оставляли подсушиться на солнышке, затем складывали в сарай на хранение. Эти кизяки зимой на вес золота были, а то ведь раньше соломой обогревались. В Казахстане угля нет, дров нет, поэтому заготавливали на зиму бараньи лепешки. Некоторые люди специально кизяки на продажу делали. Стали у нас кизяки пропадать. В то время у нас во флигеле Трифон с семьей жил, был он наш родственник, ленивый до смерти. Папа ему скажет:

    - Трифон, пойди прополи капусту. 

      А он возьмет косу и давай всё подряд косить. Сорняки нужно вырывать, у них самое главное зло в земле, в корне. Трифону лень наклонятся, ему легче сверху косой немного поработать, вроде как сделал дело. И так к любому  делу он относился: только вид делает что работает. А как стали колхозы образовываться, так он туда один из первых записался, всё на собраниях сидел вместо того чтобы работать. 

    

      Зашла к нам как-то Трифониха, а папа и говорит при ней маме:

    - Слышишь, Домна, кизяки у нас пропадают, насыплю я в них пороху. Как будет вор их в печку ставить, так у него все и бабахнет. 

      После этого перестали пропадать кизяки, наверняка это Трифон воровал. Мама поставит три-четыре кизяка в печку, подожгет их соломкой, и будут кизяки несколько часов гореть. Кизяки пламя не дают, но от них жар хороший идет. А затем, как кончают они гореть, искры вверх подпрыгивают, красота необыкновенная, мы сидим возле печки смотрим да любуемся.

      Мама чистенько подметет пепел в печке и начинает хлеб печь. Постелет капустный лист в печку, а на него кусок теста. Самый вкусный хлеб в селе был у нашей мамы. Ни у кого такого хлеба не было. Маме потом поручили хлеб печь для колхоза. Почему у мамы всегда вкусно получалось? Как варишь, нельзя от печки отходить, внимание нужно,  любовь к домашним делам, всё любит порядок. 

    

      Как мы богатели? Когда мы породнились с Яхонтовыми (тетка Нюра, сестра папы вышла за него замуж), папа снимал у него озеро. Дом у Яхонтовых был на озере, сам хозяин построил мельницу. Из нашего села и из других сел привозили к Яхотновым зерно молоть.

      Папа ничего не любил просить или брать в долг. У мамы было пять-шесть гусынь. Если гусыня хочет, чтобы у неё были гусята, она с места не встанет и под нее можно еще и еще подкладывать яйца. Так мама и делала. Когда гусыня отходит поесть, гусак сам садится на яйца. Гусак - очень хороший папаша, он охраняет свою гусыню и гусят. Как гусята вылупятся из яйца, к ним нельзя подойти, гусак щиплет до крови. Ведет он их на озеро, такой важный, довольный, клюв кверху задерет, за ним гусята ковыляют и замыкает шествие гусыня. Целый день они на озере, лягушат едят, жучков, травку. Вечером нужно их звать, мы кричим - тега, тега - они и выходят, приучены они к этому слову. 

    

      Возле озера папа построил балаган - типа дома на высоких столбах. Постелил папа солому, заборчик поставил. Мы, дети, спали там, когда жили возле озера вместе с гусями, а гуси спали внизу. На земле спать было нельзя: змеи, скорпионы или фаланги могли покусать. Фаланги не выносят шерсть. Пастухи, как ночуют в поле, ставят баранов кругом, а сами спят внутри. Фаланги через баранов не перелезают из-за шерсти. 

      Идут гуси с озера один за другим. Гусак поднимет голову, только вечером она у него немного набок из-за полного зоба. А гусыня голову вверх не поднимает, по сторонам не смотри, следит за своими гусятами. Одна гусыня была такая противная, медленно шла. А я торопилась, хотела их побыстрее загнать. Малая еще была, купаться в озере хотела, играть. Я стала гусыню с гусятами шлепать по спине хворостинкой, чтобы побыстрее шли, а они упали и померли. Я боялась папы и несколько дней не ночевала в балагане, убежала, но отец не дрался. 

    

      Возле озера мы также сажали арбузы и дыни, охраняли их. Целыми днями бегали да отгоняли ворон и галок. Ворона выдолбит дырку в арбузе и все, уже арбуз нельзя есть, он испортился. Дыни очень сладкие были, мама потом их на зиму сушила. Наш дедушка, отец Домны, дожил до 104 лет, в конце он почти ослеп. Он жил при бахче, сторожил арбузы и дыни. Дедушка заболел и ослаб, побоялся, что если умрет, то волки его сожрут. Вырыл яму и спрятался в ней. Утром внучка Наташа принесла еду, зовет дедушку, не может найти. Получается она его спасла, услышала слабый голос из ямы. Дедушку вытащили из ямы, отвезли домой, больше он уже не сторожил поле. Я спрашивала у дедушки: ты прожил долгую жизнь, как она тебе? Он отвечает: як у вікно глянув. 

      

      А еще вот что со мной произошло. Может, об этом и не стоило рассказывать, но вот какие дети глупые бывают. Родители как-то уехали по делам, остались мы, дети, одни и стали играть в камешки - гальки. Правила игры такие: берется в руку камешек и подбрасывается в воздух, одновременно нужно было схватить с земли еще один камешек и поймать первый, который только что подбросил. Затем кидаются два камешка и с земли подбирается еще один. Выигрывает тот, кто сможет подбросить и словить большее количество камешков. Обычно мы доходили до пяти-шести камешков. Теленок соседки Груньки пролез через ограду и мешал нам играть, замучал совсем. Тут Наташка и говорит:

    - Сейчас я тебя отважу, змея подколодная. 

      Так у нас в селе ругались. Взяла она горький перец да и засунула теленку в зад. Теленок как запрыгал, как забегал, всю капусту на огороде обратил в мессиво и убежал как чумной. Я решила и себе смазать, посмотреть, что будет. Смазала и заорала, побежала потом к арыку (ручей, проходящий возле дома) и сидела в нем. Пока сижу - не болит, как встану от воды - всё огнем полыхает. Приехали родители, папа меня и шлепал и жалел, мама смазала маслом каким-то. Теленка потом нашли, у него, бедного, аж глаза от боли вылезли. Смазала мама его, и теленок успокоился Все потом в селе узнали про меня и дразнились. 

    

      Наташка проворная была, хитрая, что-нибудь придумает, а я виноватая оказываюсь. Мама меня нашлепает тряпкой, я плачу папе: 

    - Опять меня мама побила.

      Папа как-то говорит маме:

    - Домна, давай-ка мне Нюрку, поедем мы с ней в поле, хоть какой а человек, поможет мне.

      Поехали мы с папой, мама бросила солому в бричку, я там и сидела. Вдруг я увидела, что колеса красные и говорю:

    - Папа, мы, наверное, человека задавили, все колеса в крови.

      А это, оказывается, мы по ежевике ехали. Слезли мы с брички, набрали полных два ведра. Пока собирали, я ела–ела, аж живот заболел. Мама потом варенье наварила. 

    

      Вечно из-за Наташки с нами что-то случалось. Но если со мной мальчишки дрались, то Наташка, царствие ей небесное, спасала меня. Зимой мы ездили в школу на кобыле. Школа была посредине села. Мама посадит нас в бричку, в тулуп замотает, и лошадь сама идет до школы. Мы вылезем возле школы и говорим взрослым:

    - Тетенька, ударьте нашу кобылу. 

      Взрослый хлестнет кобылу кнутом, она развернется и сама идет до дома. Как из школы идем, всегда за нами мальчишки гонятся. Наташка их обзывает или язык покажет, вот они и бегут, чтобы нас побить. Мама говорит:

    - Ну как же так, почему за другими не гонятся, только за вами бегут?

    

      Лошадь в хозяйстве нужна летом и зимой. Летом мы молотили пшеницу. Садились на лошадь, та ходила по кругу, и молотилка кружилась. Мама подстелет тряпку на лошадь, я и сижу. Раньше штанов  не носили, все только длинные юбки. Тряпка упадет с лошади, у меня все ноги до крови сотрутся. Мама смажет меня маслом, тряпку подстелет, я опять на лошади сижу. Потом папа купил веялку, уже не нужно было мучаться, сидеть на лошади несколько часов.

      У нас росло много кукурузы, и мы очищали початки с помощью шила или отвертки. Бывало, что и руку ранили. Папа купил в Ташкенте у двух инженеров аппарат для снятия зерен с кукурузы, они ему сами предложили. Привез папа аппарат на бричке домой. Сразу нам стало легче кукурузу очищать, мы, сестры, даже ссорились, кто будет с машинкой этой работать. Уж очень быстро теперь дело пошло. Вставляешь початок кукурузы, крутишь ручку, вжик - и зерна все уже снялись. К нам соседи после приходили, просили разрешения на пользование машинкой. Папа наш один из первых в селе покупал всевозможные аппараты для облегчения труда. 

    

      Сеяли мы клевер, он три раза за лето давал урожай. Много было у нас фруктовых деревьев: фрукты сушили, варенье варили. Я помню, груши росли, сливы, яблоки. Папа посадил абрикосы. Как-то был сильный ветер и все плоды попадали, а папа перед этим поливал и теперь абрикосы лежали в воде. Что могли, мы собрали, а потом пустили  свиней, чтобы добро не пропадало. Слышим хрум-хрум, свиньи, оказывается, только косточки ели, всю мякоть оставили. И такое месиво мы увидели, долго пришлось нам убирать. 

     Когда выросла, познакомилась с моим будущим мужем. Во время войны он приехал в Ташкент после ранения, долечивался. Поженились мы, после войны поехали в Ростов-на-Дону, на родину мужа. Купили землю, построили дом. 

  

      У Васены муж пропал без вести в 1944 году. Мы позвали её переселиться в Ростов. Она приехала с детьми, Ниной и Андреем. Всю жизнь проработала на Ростсельмаше, там же и дети её работали. 

      Дуняша также перебралась в Ростов, здесь и замуж вышла. Когда приехала в Ростов, поначалу мы жили на разных берегах Дона. Мостов тогда не было. Мы с ней сговаривались и приходили к реке. Дуня переплывала Дон и мы с ней беседовали. Она была молодой, сильной. 

      Наташа и Поля остались жить в Средней Азии. Оля живет в Петербурге, переехала туда вместе с дочерью. 

Фотография 1965 года. Шесть сестер Анна, Оля, Наташа. Нижний ряд Васена, Дуня, Поля.

Фотография 1965 года. Верхний ряд сестры: Аня, ее дочь Неля, Оля, Наташа и дочь Поли, Вера.

Второй ряд – Васена, муж Оли Михаил, Дуня, Поля. Внизу дети Таня и Лена.

Комментарии: 0